Валерий Жуков: «Мечтать не вредно!»

Автор: Роман ДАВЫДОВ

газета «Московский комсомолец в Туле»  от 17.08.2011

В детстве он любил слушать радиопостановки, приложив ухо к приемнику, но пошел учиться в ремесленное училище, выбрав нормальный для того послевоенного времени путь рабочего.

Он мечтал о кино и даже снялся в эпизоде фильма «Евдокия», героями которого в шестидесятые годы стали многие туляки – ведь киногруппа работала на улицах города. Однако по-настоящему активно снимается он только сейчас, в ХХI веке.

В канун своего семидесятилетия заслуженный артист России, актер тульской драмы Валерий Жуков может с полным основанием утверждать, что все наши желания, если очень захотеть, обязательно сбываются.

Рогатки из противогазов

– Валерий Михайлович, а какие ваши первые воспоминания, связанные с Тулой?

– Даже не с Тулой, а с улицей Жуковской, там прошел у меня начальный этап детства. Не знаю, сколько лет мне было. Уже немцев отогнали. Мамка работала на железной дороге проводником, мы ездили к родственникам в Подмосковье, станция Перловка такая была, как сейчас помню. Меня несут на руках, а у меня в руке сладенький петушок на палочке. В то время я был свободен, моим воспитанием в основном занимались дворовые ребята, которые старше меня были. И я путешествовал. Рассказывали, как-то хватились – а меня нет. Бегали, искали по всему городу – не видели мальчика? А я сидел в скверике, на месте нынешнего Пушкинского сада, играл в песочек, пока маме не подсказали, где меня искать. Мы с ребятами по всему городу бродили. Помню колонну пленных немцев. Мы были около оружейного завода, тогда еще оставался чугунный мост, а параллельно ему шел пешеходный. И вот по этому мосту из Заречья шла колонна немцев. Впереди – генерал в незастегнутой шинели с красной подкладкой.

– А тех немцев, что строили кинотеатр «Центральный», помните?

– На углу Каминского, тогда Колхозная, и проспекта, тогда улица Коммунаров, стоял аппаратик, который продавал газированную воду. И мы, мальчишками, часто бегали туда пить газировку. Немцы же ходили вольно по городу, никто на них особого внимания не обращал. Помню, у одного часы были на руке, а мне интересно – немец. И я у него спрашиваю: «Дядь, а сколько сейчас времени?» Он посмотрел на часы, улыбнулся и ответил мне. Такие вот воспоминания. Это был приблизительно год 46-й или 47-й, я еще даже в школу не ходил.

– Учитывая послевоенное время, настоящее оружие какое-то присутствовало в ваших играх? Ведь в войнушку наверняка часто играли.

– У нас были ржавые пистолеты без деревянной ручки, просто остов. Но реального оружия – нет, не было. А вот чего было много – это противогазов. Просто уйма. Их некуда было девать. Откуда они появлялись, тоже не знаю. Но мы из них делали рогатки или разламывали угольные штуковины, смотрели, что там внутри.

Постановка!

– Что-то говорило тогда, что вы свяжете свою судьбу с театром?

– Неосознанно, конечно, но предвещало. Я очень любил слушать радио. У нас была такая черная тарелка, которая стояла на гардеробе. А комната, где мы жили, очень маленькая, и в ней – я, моя мама, две моих тетки, а потом еще квартирантка, гости приходили. Когда народу было много, я ставил скамейку, добирался до радио, прикладывал ухо и слушал. Я очень любил радиопостановки и заодно оперы. Когда бегал по улице, чтобы меня загнать домой, кричали: «Валерка, постановка!» И я быстрее бежал домой, чтобы успеть.

– С такой любовью, наверное, легендарную студию Дмитриева во Дворце пионеров никак было не миновать…

– Все получилось из-за моей одноклассницы, Люды Дубовой, мы ее все дразнили артисткой. Она занималась во Дворце пионеров в этой театральной студии. Однажды на зимних каникулах мы с ребятами ехали на автобусе и смотрим по Коммунаров, где Пушкинская, идет она. Мы разжали двери в автобусе и выскочили на улицу. Она говорит: пойдем со мной во Дворец пионеров. Я еще ответил, какой же я пионер, я ремесленник – я уже тогда в ремесленном учился, но в итоге пошел. И она привела меня в драмкружок, которым руководил Анатолий Иванович Дмитриев. У него начинал Вячеслав Невинный и многие наши прекрасные тульские актеры.

– А как получилось, что вас, работающего на заводе, вдруг взяли в театр?

– С завода я к тому времени переводом уволился в «Горгаз» слесарем-профилактиком внутриквартирного газового оборудования. И как раз при театре открыли двухгодичную студию. Я поначалу туда пришел, но мне ответили, что без аттестата не возьмут. А у меня восьмилетка, да и то незаконченная, с плохими отметками. Но я как-то особо и не переживал по этому поводу. И в мыслях не было, что стану актером, просто нравилось, и я ходил в студию. А потом Анатолий Иванович Дмитриев договорился, чтобы меня послушали – у них было мало ребят на курсе. Пришел на экзамены, меня колотило в буквальном смысле. В комиссии директор театра, главный режиссер – Шеин тогда был, Шевырева, Сотничевская, Горштейн, Шишкин Казимир Алексеевич – он потом был руководителем нашего курса. Что-то я прочел. Мне сказали – возьмем вас вольным слушателем, без стипендии. И вот я ходил работать по квартирам и параллельно на занятия. А потом у нас как раз мастерство актера в девять утра начиналось, а у меня в это время начало рабочего дня. Тогда Казимир Алексеевич заявил – или ты работаешь в «Горгазе», или учишься. Поговорил с мамой, она сказала – как-нибудь проживем, и я пришел в студию. А потом была сессия, в январе месяце, и меня зачислили в основной состав труппы театра.

– Перемена в жизни вообще-то резкая. Были какие-то сомнения – стоит ли?

– Сомнений не было никогда. Наоборот, ощущение свободы. А потом мы поехали на гастроли Днепропетровск – Кривой Рог, и меня ввели в спектакль «Иркутская история». Потом драматическая роль в спектакле по пьесе Захара Агроненко «Мы вместе». Это история о солдатах, которые из немецкого плена попадают в наш концлагерь. Мой худрук на курсе, Шишкин, был командиром подводной лодки, а я моряком. В финале я диктовал письмо товарищу Сталину, что мы не виноваты ни в чем. Это как раз в период развенчания культа личности.

– Что из сыгранного на тульской сцене вспоминается сейчас с особым теплом?

– Если из того, что сразу приходит на ум, «Мышеловка», например. Я, правда, играл не сразу, меня потом ввели. Что-то было такое важное в этой пьесе и в этом спектакле, что она с восторгом была принята тульским зрителем, шла очень долго. Роль царя в «Коньке-горбунке» в тот период, когда я перешел в тульский ТЮЗ. Это как раз тот спектакль, где мы все получали удовольствие от того, что выходили на сцену и отчаянно хулиганили – в рамках дозволенного.

– Как вы, кстати, относитесь к детской аудитории?

– Это достаточно непосредственный зритель, который очень чутко реагирует на происходящее на сцене. И все же, думаю, детей для похода в театр надо готовить. Рассказывать им о театре, об актерах, говорить, что это люди, которые работают для вас. Знаете, когда они приходят одни, без класса, ведут себя совсем по-другому. Окружение действует. Не знаю, насколько велика польза от таких школьных походов, но, может, единицы только становятся потом нашими постоянными зрителями.

– Тем более классика, на которую ведут школьников, почему-то традиционно редко пользуется популярностью у зрителя. Хотя, например, в Туле прочно полюбили Островского.

– И мне нравится Островский. У него во всех спектаклях заложено действие, уже есть основа, что играть. И слова читаются и произносятся очень легко. Островский ведь каждую фразу, прежде чем оставить в тексте, проговаривал по несколько раз вслух, чтобы она произносилась как в жизни. И если в советские времена все эти проценты, кредиты выглядели как обличение старой России, то сейчас все, о чем он говорил, опять стало актуально.

– Для вас вообще очень важно, чтобы текст был написан хорошо?

– Буквально вчера читал Камю, хороший писатель, ничего нельзя сказать, а потом взял Хемингуэя – «Праздник, который всегда с тобой». И действительно, какое вдруг возникло прекрасное настроение! Настоящий праздник. Так что в отношении текста по-разному бывает. Или на каком-то празднике читал в сопровождении оркестра Синьковского стихи нашего тульского поэта Валерия Ходулина. Так в этих стихах что-то такое заложено, что внутри у тебя само собой рождается прекрасное настроение, ощущение радости жизни. Хотя на самом деле я не люблю читать стихи. Не мое.

Новая реальность: кино

– В последнее десятилетие вы много снимаетесь в кино. Для устоявшегося театрального актера трудно было осваивать новую специальность?

– В кино я хотел попасть всегда, но активный период знакомства с ним наступил только в 2000 году. Но опять же – это в основном две или три фразы. И те поначалу учил дома, а потом на съемках все забывалось. Потому что для меня совсем все новое. Мы ведь привыкли, что у нас есть подготовительный период, потом разбираем пьесу за столом, выходим на сцену. А тут сразу надо выдавать результат. Здесь и сейчас. Правильно сказать текст, попасть нужным ракурсом в камеру, встать туда, где выстроен свет.

– Какая из киноработ принесла удовольствие? «Завещание Ленина», например?

– Да нет, там просто эпизод, я для себя ничего такого не сделал. Можно сказать «Исаев» Урсуляка. Там время было подготовиться, материальчик хороший, мог почитать у самого Юлиана Семенова. Пусть маленькая, но ролька. С актерской точки зрения интересно было.

– Что, кстати, вспоминается о съемках? Впечатление такое, что Урсуляк хоть и снимает сериалы, но что «Ликвидация», что «Исаев» делались как полноценное кино.

– Для него это и было кино, он ко всем своим картинам относится очень серьезно. И актеры работали по серьезу. Хотя это часто бывает в сериалах – текст говорится, и все. Информация идет, а ни глаз, ни эмоция не цепляется за актера, пустота. Но Урсуляк Сергей Владимирович немножко в глубину требует. На съемках я что-то предлагал, он соглашался с чем-то, что-то он предлагал. В итоге все получилось очень хорошо, мне кажется.

– Вы ведь с детства мечтали о кино. Получается, мечты хоть иногда, но сбываются?

– Было желание. А желание, как я понял, если существует в человеке, оно исполняется. Может, проходит много времени, но исполняется. Со мной так и происходило. Мое желание, стремление к театру, к этой профессии, к кино может и было неосознанное, но оно присутствовало. Все время были попытки в сторону кино. Скорее неудачные, но в конце концов они воплотились в жизнь. Все наши мысли, наши желания – они действительно материализуются.