Лабиринты профессии

Автор: Марина ПАНФИЛОВА

Газета «Тульские известия» от 26.03.2012

Актрису Тульского академического театра драмы Полину Шатохину зрители впервые увидели в спектакле «Чао!», поставленном Дмитрием Красновым по пьесе Марка-Жильбера Соважона. Там ей пришлось петь, и поразил контраст: сильный «джазовый» голос должен бы принадлежать крупной, дородной особе, а им владеет – и весьма виртуозно – хрупкая девушка.

Есть в Полине и еще одно внешнее противоречие: личико героини, этакой «конфетки», а взгляд сильного, уверенного в себе человека,  личности, способной создать на сцене запоминающиеся, незаурядные образы. И наша беседа накануне профессионального праздника была посвящена не столько ей, служительнице Мельпомены, сколько театру, которым буквально живет и дышит актриса.

– Во сколько лет появилось желание стать лицедейкой? В раннем детстве? В кокетливом тинейджерском возрасте?

– За год до получения аттестата. Я не хотела идти в эту профессию, мечтала о карьере кинорежиссера, но вовремя поняла, что женщинам туда лучше не соваться. А вот на актерское отделение поступала с уверенностью, это уже потом, курсе на четвертом, начались сомнения, которые продолжаются до сих пор.

– Не зря же есть закулисная присказка, что абитуриенты –  сплошь народные артисты, на втором курсе учатся уже заслуженные, а к диплому приходят неуверенные в себе люди…

– Потому что в семнадцать лет ты еще легкомысленна, есть ощущение собственной необходимости сцене. А с возрастом начинаешь предъявлять к себе больше претензий, критичнее оцениваешь сделанное, сталкиваешься с профессиональной реальностью, репертуарными проблемами, задумываешься о кризисе современного театра. И если хочешь по-настоящему играть, а не просто ходить под софитами и улыбаться в зал, то надо начинать не с восхищения собой, а с недовольства.

– Неужели у вас возникали проблемы с репертуаром? Внешность-то, что называется, счастливая…

– Всегда есть расхождение между тем, что хочется сыграть, и тем, что предлагают. Да, грех роптать, я не обделена ролями, много играю. И, по счастью, не только героинь, потому что они мне импонируют меньше всего. Предпочитаю характерные персонажи из произведений Стриндберга, Ибсена, для которых  важна совсем не внешность и не нужно быть «красивенькой». А в институте, где при небольшом росте у меня был лишний вес, преподаватели недоумевали, кого я вообще стану играть в будущем. У нас на курсе было очень много высоких и по-настоящему красивых девочек, с теми все было понятно. Потом сомнения отпали, и я даже была Ириной в «Трех сестрах», в качестве  самостоятельной работы подготовила Офелию в «Гамлете». Но мне никогда не интересно было изображать Катерину в «Грозе» или Нину Заречную, я бы в «Чайке» роль Маши предпочла. Горький привкус роли, в которой есть что исследовать, о чем говорить со зрителем, – это мое, а сладкое быстро начинает претить. Даже в «Аленьком цветочке» лирическую, нежную Настеньку играю, чуть посмеиваясь при этом над собой.

– А на ибсеновскую Нору, говорящую: «У меня есть чувство долга по отношению к самой себе», согласились бы?

– Сделала бы эту роль с удовольствием, но не так прямолинейно, а сдвинув акценты: на мой взгляд, пьесу можно прочесть по-другому. И в этом плюс нашего времени: есть возможность экспериментировать, приближать древнее искусство к современности. И революционность театра, и новаторство – в злободневности постановок, в их способности отражать жизнь, а не приукрашивать, навевая «сон золотой». Есть тоска – и у актеров, и у зрителей – по современной драматургии, чтобы слово звучало сиюминутно, остро.

– А ничего, что у сегодняшних авторов слово порой матерное?

– Пусть так, если текст подкреплен содержанием пьесы. Главное, чтобы все было не ради эпатажа, а оправдывалось действием.

У нашего драматурга Василия Сигарева, к примеру, в пьесах обращается внимание на наболевшее, так что в итоге перестаешь замечать, на каком языке говорят герои, бранятся они или выдают классическую русскую речь, а будто начинаешь жить, дышать вместе с ними. Мне нравится, когда автор исследует мотивы отказа от плохого поступка, когда характер героя исследуется через боль, страдание, переживание, – кто из нас не прошел через них?

– Ну, это проблема свободы выбора, и нам было предложено поразмышлять над ней две с лишним тысячи лет назад – миллионы людей за этот период, находясь между ангелом и бесом, выбирали — налево пойти или направо…

– Конечно, и заповеди, и проблемы не меняются, душа человека не меняется, только бытовые условия – декорации – стали другими. Да, мы более развиты, быстрее воспринимаем информацию, перенасыщены ею, но в театр ходить люди не перестали, и тут он не должен их подводить. Ведь как бывает: вроде и пьеса хорошая, и режиссер неглупый, и актеры стараются, а у спектакля есть «привкус нафталина». Думаю, это происходит потому, что не учитывается сегодняшний день, все делается, как встарь, а это – проигрыш. Почему Диккенс или Гюго порой скучны для современных людей? Текста много, и если в XIX веке, когда не было телевидения и Интернета, эта многословность оправдывала себя, то сейчас вызывает обратный эффект.

– Полина, вы такая юная, но знаете все лабиринты своей профессии. Откуда это?

– Я родилась в семье актеров, и театр вошел в мою жизнь буквально с пеленок. Мое детство – казачий город Новочеркасск, что неподалеку от Ростова-на-Дону, который, кстати, некогда был спланирован по проекту Парижа французским архитектором. А  главные наставники – мама с папой, которые и на сцене, и дома жили работой, говорили о ней постоянно, как и мы с мужем, актером Евгением Маленчевым.

– Когда у вас будут дети, хотели бы, чтобы они продолжили династию?

– Как и мои родители в свое время, вмешиваться не стану. Пусть и у  детей будет свобода выбора, которую когда-то предоставили мне…