Игра и жизнь Полины

Автор: Марина ВАЛЕНТИНОВА

газета «Московский комсомолец в Туле»  от 28.03.2012

Актрису Тульского академического театра драмы Полину Шатохину зрители впервые увидели в спектакле «Чао!», поставленном Дмитрием Красновым по пьесе Марка-Жильбера Соважона

Есть в Полине и еще одно внешнее противоречие: личико героини, этакой «конфетки», и взгляд сильного, уверенного в себе человека, личности, способной создать на сцене запоминающиеся, незаурядные образы. И наша беседа в профессиональный праздник получилась не столько о ней, служительнице Мельпомены, сколько о театре, которым «живет и дышит» актриса.

– Во сколько лет появилось желание стать лицедейкой? В раннем детстве? В кокетливом тинейджерском возрасте?

– За год до получения аттестата. Я не хотела идти в эту профессию, мечтала о карьере кинорежиссера, но вовремя поняла, что женщинам лучше туда не соваться. А вот на актерское отделение поступала с уверенностью. Это уже потом, курсе на четвертом, начались сомнения, которые продолжаются до сих пор.

– Не зря же есть закулисная присказка, что абитуриенты – сплошь народные артисты, на втором курсе учатся уже заслуженные, а к диплому приходят неуверенные в себе люди…

– Потому что в семнадцать ты еще легкомысленна, есть ощущение собственной необходимости сцене. А с возрастом начинаешь предъявлять к себе больше претензий, критичнее оцениваешь сделанное, сталкиваешься с профессиональной реальностью, репертуарными проблемами, задумываешься о кризисе современного театра. И если хочешь по-настоящему играть, а не просто ходить под софитами и улыбаться в зал, то надо начинать не с восхищения собой, а с недовольства.

– Неужели у вас возникали проблемы с репертуаром? Внешность-то, что называется, счастливая…

– Всегда есть расхождения между тем, что хочется сыграть, и тем, что предлагают. Да, грех роптать, я не обделена ролями, много играю. И по счастью, не только героинь, потому что они мне импонируют меньше всего. Предпочитаю характерные персонажи из произведений Стриндберга, Ибсена, для которых важна совсем не внешность и не нужно быть «красивенькой». А в институте, где при небольшом росте у меня был лишний вес, преподаватели недоумевали, кого я стану вообще играть в будущем. У нас на курсе было очень много высоких и по-настоящему красивых девочек, с теми все было понятно. Потом сомнения отпали, и я даже была Ириной в «Трех сестрах», в качестве самостоятельной работы подготовила Офелию в «Гамлете». Но мне никогда не интересно было изображать Катерину в «Грозе» или Нину Заречную, я бы в «Чайке» роль Маши предпочла. Горький привкус роли, в которой есть что исследовать, о чем говорить со зрителем, – это мое, а сладкое быстро начинает претить. Даже в «Аленьком цветочке» лирическую, нежную Настеньку играю, чуть посмеиваясь при этом над собой.

– А на ибсеновскую Нору, говорящую: «У меня есть чувство долга по отношению к самой себе», согласились бы?

– Сделала бы эту роль с удовольствием, но не так прямолинейно, а сдвинув акценты: на мой взгляд, пьесу можно прочесть по-другому. И в этом плюс нашего времени: есть возможность экспериментировать, приближать древнее искусство к современности. И революционность театра, и новаторство – в злободневности постановок, в их способности отражать жизнь, а не приукрашивать, навевая «сон золотой». Есть тоска – и у актеров, и у зрителей – по современной драматургии, чтобы слово звучало сиюминутно, остро.

– А ничего, что у сегодняшних авторов слово порой матерное?

– Пусть так, если текст подкреплен содержанием пьесы. Главное, чтобы все было не ради эпатажа, но оправдывалось действием.

У нашего драматурга Василия Сигарева, к примеру, в пьесах обращается внимание на наболевшее, так что в итоге перестаешь замечать, на каком языке говорят герои, бранятся они или выдают классическую русскую речь, а будто начинаешь жить, дышать вместе с ними. Мне нравится, когда автор исследует мотивы отказа от плохого поступка, когда характер героя исследуется через боль, страдание, переживание, – кто из нас не прошел через них?

– Ну, это проблема свободы выбора, и нам было предложено поразмышлять над ней две с лишним тысячи лет назад: миллионы людей за этот период, находясь между ангелом и бесом, выбирали – налево пойти или направо…

– Конечно, и заповеди, и проблемы не меняются, душа человека не меняется, только бытовые условия – декорации – стали другими. Да, мы более развиты, быстрее воспринимаем информацию, перенасыщены ею, но в театр ходить люди не перестали, и тут он не должен их подводить. Ведь как бывает: вроде и пьеса хорошая, и режиссер неглупый, и актеры стараются, а у спектакля есть «привкус нафталина». Думаю, это происходит потому, что не учитывается сегодняшний день, все делается, как встарь, а это – проигрыш. Почему Диккенс или Гюго порой скучны для современных людей? Текста много, и если в девятнадцатом веке, когда не было телевидения и Интернета, эта многословность оправдывала себя, то сейчас вызывает обратный эффект.